Глава 1. Белый червь

Первое апреля началось плохо. Смену сократили — компании в тот день не нужны были курьеры — и я ушёл с работы намного раньше обычного. С самого утра было ощущение, что что-то не так. По всему Рунету шли крупные сбои, банковские приложения глючили. Хаос докатился и до транспорта — я не смог провалидировать проезд в трамвае, хотя безлимитный виртуальный проездной был куплен заранее.

Всё выглядело как обычно — но это было обманчиво. Беда, как водится, никогда не приходит одна. Пока я возился с телефоном, пытаясь разобраться, ко мне тихо подошли контролёры:

— Ваш проездной, пожалуйста, — сказала женщина с блокнотом и жёстким лицом.

— У меня виртуальная «Тройка» с безлимитом, но приложение не работает — у вас сбой в системе. Посмотрите.

Я показал ей переписку с поддержкой «Мосметро». Там чёрным по белому было написано, что проблема признана и будет устранена в ближайшее время. Она и два других контролёра взглянули на экран:

— В таком случае вы обязаны были оплатить по банковской карте — перебила она.

— Я не обязан платить дважды за неработающий сервис. Вы продали мне проездной, ваша обязанность обеспечить его работу. Если он не работает — это ваша вина, не моя.

— Мы вызовем полицию.

Она уже набирала номер. И тут, не сказав ни слова, двое мужчин схватили меня — будто я собирался сбежать.

Трамвай доехал до конечной и остановился у служебного киоска возле депо, мы вышли. Я протестовал — они не имели права ограничивать моё передвижение. И тогда прозвучало оскорбление, как пощёчина:

— Такой черножопой чурке стоило бы слушаться законов России, а не умничать.

Внутри всё закипело, разразилась громкая перепалка. Вскоре подъехала полицейская машина. Вышли двое. Один, стараясь держаться «нейтрально», предложил «решить всё на месте» — если я признаю вину и заплачу штраф в две тысячи рублей. Но для меня это уже было не про деньги. Это было про принцип, про достоинство. Я отказался.

В отделе меня сразу насторожили нашивки: вместо российского флага на рукавах у некоторых была бело-чёрно-жёлтая — имперская. Та самая, которую любят националисты. Я спросил одного:

— Вам разрешено носить такой флаг вместо государственного?

— А почему нет? — ответил он, даже не моргнув.

Подошёл сотрудник по прозвищу «Серджио»: по виду — обычный Сергей, но кличка несла в себе ту агрессию, которую он и не пытался скрывать. Я ему явно не нравился. Не выслушав меня, он начал что-то записывать.

Тем временем я услышал, как контролёры говорили по телефону:

— Да, у нас уже десятый... оформляем и заканчиваем смену...

Они хвастались. Обычный рабочий процесс.

Через полчаса появился другой сотрудник — и впервые решил выслушать обе стороны. Я показал электронный чек на 1950 рублей из банковского приложения и переписку с поддержкой, где признавался сбой. Он кивнул. Контролёры заметно напряглись.

Прошло ещё полчаса, пришли новые полицейские. Они ушли в коридор с камерами и стали опрашивать задержанных заново. Изучив моё дело, они тоже встали на мою сторону. Контролёры занервничали ещё сильнее. Потом скрылись за металлической дверью дежурной части — больше я их не видел.

Я уже начал надеяться, что меня вот-вот отпустят. И тут подошёл молодой полицейский:

— Документы при себе?

Я похлопал по карманам.

— Чёрт… Кажется, оставил дома. Вчера стирал одежду — забыл переложить в другой карман.

— Хотя бы фото есть?

— Нет, к сожалению.

— Тогда, продиктуйте фамилию, имя, отчество.

Он записал и ушёл. Вернулся с другим, они отвели меня в комнату дактилоскопии, сняли отпечатки, сделали фото — прямо, как в американском кино, только без таблички с номером.

Дальше — новые вопросы. Я объяснил, где мои документы. Меня повели по другому коридору в кабинеты. Полицейские сидели, сгорбившись над столами, листали бумаги. Те, кто меня привёл, усадили меня и стали работать с каким-то древним компьютером. Что-то пошло не так. Один показал экран другому, лица у них изменились.

— У вас запрет на въезд с февраля. Вы должны были покинуть страну.

— Какой запрет? Почему я об этом ничего не знал?

— Вспоминайте…

Я попытался восстановить в памяти:

— Может, это после последнего визита. Один из ваших сказал, что по указу №1126 от 30 декабря 2024 года до 1 мая можно легализоваться без выезда за границу. Я собирался подать документы в Сахарово или уехать до этого срока…

— Понятно.

Меня вывели обратно в коридор. Один из них, уходя, тихо сказал:

— Держись, дружище…

Я напрягся: почему он так сказал? Всё настолько серьёзно?

Вскоре появился другой — помоложе, с неприятной ухмылкой. Он открыл камеру, кивнул мне и захлопнул дверь. Стало ясно: домой сегодня я не попаду. Меня обыскали, сняли шнурки обуви и ремень, забрали телефон. Так я провёл почти сутки взаперти — без еды, без воды, без туалета. Один раз вывели «по нужде» — в отвратительное место без бумаги. А мне было очень нужно…

В камере было два бетонных возвышения. На одном — старые, вонючие матрасы, другое — голое. Я выбрал второе, лёг. Воздух вонял канализацией, было холодно и сыро. Уснуть не получалось, мысли носились по кругу. Желудок урчал, в туалет захотелось снова.

Я стучал — без ответа. Затем, прошёл один сотрудник, я умолял о еде или бумаге — за свой счёт — отказали. Боль усиливалась: то ли от голода, то ли от терпения. И тут я увидел его — белого червя: маленького, быстрого, ползущего по полу. Я смотрел на него, как на кино. Он исчез в щели.

Откуда он? Чем питается? Может ли заползти в ухо, если я усну? Эти мысли, как счёт овец, успокаивали.

В конце концов я задремал.

***

Когда я проснулся рано утром — то ли от вони, то ли от шума в коридоре — поднял голову и через решётку увидел группу пьяных людей, которых только что привели. Дальше стояли такие же, как я — видимо, очередная облава на мигрантов. Люди сидели и стояли молча, ожидая хоть каких-то объяснений. Полицейские ходили взад-вперёд, игнорируя нас.

Стальная дверь всё время щёлкала кодовым замком — резкий металлический звук смешивался с кислым воздухом. Желудок снова скрутило — я не ел со вчерашнего дня. В туалет хотелось невыносимо.

Через окно боковой комнаты я увидел, как сдавали и принимали оружие — смена. Когда всё закончилось, я решился снова попробовать:

— Кто стучит? — спросил проходивший мимо.

— Это я…

— Чего надо?

— Со вчерашнего дня не ел и не пил... Очень хочу в туалет.)

— С последним помогу.

Он открыл дверь и повёл меня по коридору — туалет был у самого входа. Но стоило мне зайти, как накатила волна отвращения: он был забит до краёв, мутная вода почти переливалась.

— Там всё плохо.

— Что?

— Засор.

— Ну, тут ничем не помогу. — пожал он плечами и увёл меня обратно.

Я едва сел, как замок снова щёлкнул: меня вывели к бородатому мужчине в гражданском — я узнал его, он когда-то оформлял мне продление патента. Теперь, перед ним лежала стопка бумаг.

— Быстрее!

— Я не ел почти сутки… хотел бы сначала ознакомиться.

— Что ж вы его не кормили? — съязвил он коллеге, изображая заботу.

Я вспомнил рассказ племянника — его тоже задерживали, но отпустили после обеда и сорока тысяч рублей. Здесь же, была целая гора бумаг: запахло чем-то мутным.

— Может, договоримся, командир? Есть другой выход?

— Не заёбывай. Быстро!

Впервые видел, чтобы полицейский отказался от взятки. А может, он просто боялся камер.

— Почему так много бумаг?

— Здесь всё: выдворение, нарушение режима, отсутствие документов. Всё в двух экземплярах.

— Я не знал, что выдворен…

— Не успел. Запрет с февраля.

— А это что за обвинение — «мелкое хулиганство»?

— Про конфликт с полицией, штраф 500 рублей. Есть свидетель.

— Конечно, свой подтвердит… Я хотел бы пожаловаться на действия контролёров.

— Жалоба? Тебе бы сначала выйти отсюда!

— Извините, я не могу это подписать.

— Себе хуже делаешь.

Он ушёл. Меня снова отправили в камеру.

Позже он вернулся — с новой пачкой документов, на этот раз без «хулиганства». Я быстро просмотрел и подписал. Просто удостоверился, что не подписываю себе приговор — «добровольный» контракт с армией РФ.

Потом — обыск, изъятие вещей в прозрачный пакет, дверь с надписью «СИЗО».

— Вам ещё не разрешали садиться, — холодно сказал начальник этого места.

Только тогда я понял: это уже не временное задержание, а реальная тюрьма.

Женщина и бородатый мужчина, что привели меня сюда, вышли. Началась приёмка.

— Можно позвонить?

— Конечно, вот телефон. Пятнадцать минут.

Я позвонил жене и детям через WhatsApp — никто не ответил. Тогда набрал младшего брата:

— Это я… Слушай, я в тюрьме…

— Это не тюрьма, — холодно поправил сотрудник, оформляющий меня.

— Позвони в посольство… Сделай что-нибудь…

Телефон забрали уже через две минуты вместо пятнадцати.

После оформления, дежурный выдал мне тапочки и предложил книгу. Я взял первую попавшуюся — сосредоточиться всё равно не получалось.

— Я сутки не ел, не пил… и хочу в туалет.

— Сейчас накормят.

— Сколько я тут пробуду?

— Один-два дня, потом переведут. Больше сказать не могу.

Меня провели по длинному коридору с камерами по обе стороны. Выдали комплект постельного белья. Дверь за спиной с глухим стуком захлопнулась.

Камера была лучше «обезьянника», что я пробыл до этого, но всё равно жуткая: холодная, пустая. Четыре койки, маленький стол, умывальник, окно с решёткой. В углу — туалет, прикрытый полустеной. Ни двери, ни шторки. Мне было уже всё равно, я сразу пошёл туда.

Потом сел на кровать. На противоположной койке сидел молодой узбек с чёрной бородой — Абдукарим, из Андижана.

— Сколько ты здесь?

— Второй день. Я видел тебя вчера.

— Ака, ўзбекмисиз?
(Брат, вы узбек?)

— Ўзбекчани биламан.
(Я знаю узбекский.)

— Хайрият-ей! Сизга айтишдими, қачон кетишимизни? Менга уч кунда дейишди.
(Слава богу! Вам сказали, когда нас переведут? Мне сказали — через три дня.)

— Бир-икки кун дейишди.
(Мне сказали — один-два дня.)

Он держал в руках книгу.

— Китоб нима ҳақида экан?
(О чём книга?)

— Билмайман… Ҳозир каллага ҳеч нарса кирмаяпти.
(Не знаю… Сейчас в голову вообще ничего не лезет.)

Он был прав — я тоже не мог сосредоточиться. Все мысли крутились вокруг одного: как выбраться… Что будет с семьёй? Я был единственным кормильцем. Запах вчерашней камеры всё ещё держался на мне.

Вдруг через окошко в двери просунули еду и горячую воду. Впервые за долгое время я снова почувствовал себя почти человеком.

***

Ночью я не мог уснуть, голова была забита тревожными мыслями: события последних двух дней крутились по кругу, как зажёванная плёнка. И всё же, кажется, я вырубился часа на два — уже маленькое чудо для этого места.

Меня разбудили тяжёлые шаги, резкие проходы по коридору, голоса из соседних камер — и, больше всего, плач. Долгий, пронзительный, полный отчаяния. Такой плач бывает только тогда, когда внутри что-то окончательно ломается. Он продолжался часами. Мы с Абдукаримом переглядывались. Может, кого-то били. А может, у человека просто треснул дух. Здесь это легко, здесь ломается всё — прежде всего, человечность.

Чтобы не сойти с ума и не развалиться физически, я заставил себя войти в рутину — короткую тренировку. Ту же самую, что делал на воле: быстрая разминка, двадцать скручиваний, двадцать подъёмов ног, сорок отжиманий, двадцать приседаний, ещё раз пресс, потом бой с тенью, растяжка. Всё это — в камере три на четыре метра, между железной койкой и вонючим туалетом. Я чувствовал, как Абдукарим смотрит на меня, но мне было всё равно. Здесь, чтобы выжить, нужно было оставаться сильным — телом и головой.

Когда я закончил, мы коротко поговорили о плаче. Но не успели сказать многого — в двери открылось окошко. Завтрак: жидкая каша, два ломтика белого хлеба, кипяток. Всё — в потёртой, почерневшей алюминиевой посуде. Как в тюрьме. Нет, не «как» — это и была тюрьма.

Охранники говорили, что раньше в этом блоке сидели уголовники. Теперь, его перепрофилировали: только мигранты. Заброшенный коридор превратили во временный загон.

Еда лишь напомнила желудку, что по-настоящему его так и не кормили. Потом мы заговорили о свободе. Абдукарим рассказал, как попал сюда: полицейская машина преследовала его до самой «Пятёрочки», где он работал курьером. Он вошёл внутрь, надеясь, что они уедут. Но как только стоило выйти — его скрутили. Точно так же, как и меня. Теперь, у нас были общие койка, туалет и судьба.

Пол в камере был отполирован до блеска. На первый взгляд — аккуратно, почти ухоженно. Но стоило пройтись босиком или в тюремных тапках, как становилось ясно: можно легко поскользнуться, упасть и удариться о железные кровати. Мы переглянулись, словно подумали об одном и том же, но ни один не сказал вслух. Зачем здесь такой пол? В тюрьме ничего не делают ради красоты или удобства.

Абдукарим, сидя за столом, вдруг сказал:

— Эшитишим бўйича, атайин шундай қилишади. Қошиқларни тезлаб, улардан пичоқ ясамаслик учун.
(Я слышал, что так делают специально, чтобы ложки нельзя было затачивать и делать из них ножи.)

В этом была логика. Мы представили, как обычная алюминиевая ложка может стать оружием, и от этого стало не по себе. Даже в этом безобидном блеске пола скрывался страх администрации: любой контакт металла с твёрдой поверхностью — потенциальная угроза. Мы сидели молча, и мысль крутилась в голове сама собой: здесь всё устроено не только так, чтобы человек не мог сбежать, но и так, чтобы он не мог защититься.

Железная дверь заскрипела, вошёл начальник изолятора — тот самый, что был вчера. За ним — два охранника. Не говоря ни слова, он положил пачку бумаг на металлический стол, прикрученный к полу возле туалета.

— Вчера мы кое-что упустили. Надо бы закончить, пока я не сдал смену.

— А что это?

— Да те же бумаги, только в нескольких экземплярах. Сделаем всё правильно — тебе же проще будет. Дело быстрее пойдёт.

— Я хотел бы их прочитать перед тем, как подписывать.

— Только, давай побыстрей, я сутки не спал.

— Хорошо.

Я пролистал. Всё выглядело так же, как и вчера. Главное — ни «хулиганства», ни упоминания о «контракте с Министерством обороны» — этого было достаточно.

— Молодец, — буркнул он, сгреб бумаги и ушёл с охранниками.

— Бу нима эди? (Что это было?) — осторожно спросил Абдукарим.

— Ҳеч нима, расмиятчилик…
(Ничего, формальности…)

Он явно хотел спросить ещё, но колебался — я видел это по лицу.

— Бир нима сўрамоқчимисан?
(Ты что-то хотел спросить?)

— Ака, узр… ҳожатга бормоқчи эдим, лекин малол келяпти-да. Битта хонада ҳам овқат еб, ҳам ҳожат чиқариш ғалати бўларкан…
(Брат, извини… я хотел в туалет, но неловко. Есть и ходить в туалет в одной комнате — это как-то неправильно…)

— Бемалол, ука. Фараз қил, ман йўқман. Нима қиламиз энди — шундай бўлиб қолди. Ўзимам ҳожатхонага кирмоқчи бўлиб турувдим. Сандан кейин кираман.
(Не стесняйся, брат. Представь, что меня нет. Что нам остаётся — так получилось. Я и сам собирался идти после тебя.)

И правда — в этом было что-то глубоко унизительное: справлять нужду в углу, прикрытом перегородкой высотой по пояс. Без двери, без потолка, всё на виду. А во время еды вонь была невыносимой. Это была не тюрьма — это было издевательство.

Чтобы отвлечься, я снова взял книгу, полученной из местной «библиотеки». Читать было трудно, сосредоточиться — ещё труднее. Некоторые строки приходилось перечитывать по два раза.

Сюжет был такой: человек просыпается на космическом корабле без памяти, вокруг — такие же амнезийцы. Им говорят, что они колонисты, но после посадки правда вскрывается: на Земле они были преступниками, приговорёнными к смерти. Это была ссылка. Новый мир — трудовая колония. Они — бесправные рабы без будущего. Любое неповиновение карается законным расстрелом. Некоторые пробуют — их убивают. Главный герой выживает, убивает преследователя и занимает его место в иерархии. Цена — кровь.

Я прочёл несколько десятков страниц и отложил книгу. Слишком близко, слишком похоже. Кто положил её сюда? Шутка? Или предупреждение?

Прислушался — плач прекратился. То ли человек выплакался, то ли его «успокоили» иначе. Мысли гонялись по тесному, тёмному кругу. В конце концов, я провалился. Наверное, уснул.

***

Я всё ещё не знал, кто это был, но те тянущиеся, тихие рыдания лезли под кожу, затягивая в депрессию. Мы постучали, охранник открыл окошко, заглянул. Мы спросили, кто плакал ночью — в ответ тишина. Окошко захлопнулось.

После так называемого завтрака нас вывели в коридор. Там уже стояли другие — лицом к стене, молча. Когда всех вывели, скомандовали: идти цепочкой, правой рукой держаться за плечо впереди идущего. Нас было около двенадцати. По сигналу мы покинули отдел и вышли на улицу.

Там нас ждал автозак — синий, бронированный, по бокам — полицейские машины с мигалками. Мы забирались внутрь под взглядами прохожих и камерами телефонов. Это было унизительно — как будто, мы уже были осуждёнными. И при этом, мир снаружи выглядел точно так же, как в день моего задержания: то же серое небо, тот же холодный ветер. Ничего не изменилось.

Внутри автозака — металлическая коробка не больше трёх на три метра. Я не понимаю, как туда втиснули всех двенадцать. За решётчатой перегородкой сидели трое в броне — водитель и двое сопровождающих в униформе. Машина тронулась, нас везли в Сахарово — временный центр содержания иностранцев перед выдворением. Во мне мелькнула надежда: может, это конец? Может быть...

Ехать было тяжело — автозак явно не был рассчитан на столько тел, воздух быстро стал спертым. Кто-то пытался разрядить обстановку чёрным юмором. Выделялись двое: крепкий узбек и худой, дёрганый киргиз с повадками мелкого уголовника. Он хвастался своими якобы приключениями из тюрем и тем, как годами жил без документов. Никому не было интересно, каждый варился в своём личном аду.

Сильнее всех вонял молодой молдаванин, от него исходил резкий кислый запах — люди вокруг зажимали носы. Абдукариму «повезло» сидеть рядом с ним. А я сидел возле полной женщины лет сорока. Она совершенно не вписывалась в происходящее — ни внешне, ни по ощущению: глаза красные, видно, что много плакала. И когда она заговорила, весь автозак притих.

— Хоразмданман. Уч ёшли болам қолиб кетди, мени бу ерга қамаб қўйишди...
(Я из Хорезма. Моему ребёнку всего три года, меня здесь заперли…)

Голос показался знакомым. И тут дошло — это она плакала по утрам.

— Йиғлаган сиз эдингизми?
(Это вы плакали?)

— Ҳа, тинмай йиғладим...
(Да, я плакала без остановки…)

— Қандай қилиб бу ерга тушдингиз?
(Как вы сюда попали?)

— Квартирадан болам билан чиқдим, пастда бир рус турган экан. Унга «здравствуйте», деб икки қадам юриб, боламга ўзбекча бир нима деганимни биламан, ўша одам олдимга келиб, ҳужжатимни сўради, кейин бу ерга олиб келишди. Милиса экан.
(Я вышла из квартиры с ребёнком. Внизу стоял русский мужчина. Я сказала ему «здравствуйте» и что-то сказала сыну по-узбекски. Он подошёл, попросил документы и привёз меня сюда. Оказалось — полицейский.)

Мы были ошеломлены. Мать с ребёнком — угроза государству? Люди начали советовать ей, как связаться с соцслужбами, как вернуть сына. Мы говорили о законах, о еде, о надвигающейся депортации. Никто не заметил, как автозак въехал на новую территорию.

Жёлтое трёхэтажное здание — такое же мрачное, как всё вокруг. Снаружи других иностранцев уже загружали в туристический автобус. «Счастливчики, наверняка в аэропорт», подумали мы.

Мы просидели в автозаке почти час. Воздух закончился, у меня началась паника — настоящая: сдавило грудь, сузилось зрение. Клаустрофобия, будто стены сжимались. Кто-то стучал, люди кричали, умоляя открыть дверь. Я был уверен: ещё несколько минут — и я умру.

Наконец дверь приоткрыли на несколько сантиметров. Внутрь ворвался воздух, я жадно вдохнул. Потом, туристический автобус уехал. Наш автозак продвинулся вперёд. Нас завели внутрь. Женщину увели в другую сторону, остальных согнали в большой зал ожидания.

После автозака это было почти раем. Люди тянулись, кто-то курил (откуда сигареты?!), кто-то шёл в нормальный туалет, разговаривали. Я ходил вдоль стен и читал надписи:

Bishkek 2024

Qarshi

Ganja

Yerevan

Fergana 2025

Музей отчаяния.

Потом начались крики: вошли люди в камуфляже, орали команды. Нас по одному загоняли в другую комнату. За столами — бледные, безэмоциональные лица. Телефоны, карты, наличные сбрасывали в прозрачные папки. Потом, потребовали SIM-карты.

— Почему? Вы вернёте телефоны? — спросил я по-глупому.

— Да, конечно. SIM-карта — для звонка потом.

— Но все мои контакты в телефоне, не в SIM. Можно я просто…

— Меня заебали твои разговоры! Подписывай и вали отсюда!

— А почему вы не положили мой термос к остальным вещам? Он дорогой.

— Получишь свой термос, когда выйдешь. Пошёл отсюда.

Я подписал опись, меня сфотографировали, сняли отпечатки и перевели в другую комнату. Внутри — холод, железные нары без матрасов. Камера на восемнадцать человек. В углу — туалет (я ни разу им не воспользовался). Сначала, нас было немного, женщина и половина группы куда-то  исчезли.

Потом, вошёл новый — весёлый, бородатый парень, раздавал шоколад. Как он его пронёс — Бог знает. Затем, вошёл тёмнокожий с серьгой, после — пятеро индийцев. Они выглядели напуганными.

Я подошёл.

— Do you speak English?
(Вы говорите по-английски?)

— Thanks God, someone knows English! — обрадовался парень с серьгой.
(Слава Богу, хоть кто-то говорит по-английски!)

— What’s your name?
(Как тебя зовут?)

— I’m Kanná.
(Я Канна.)

— I’m Bobby, — сказал другой, пухлый.
(Я Бобби.)

— I’m Dilshod, from Samarkand. Where are you from?
(Я Дильшод, из Самарканда. А вы откуда?)

— Delhi.
(Дели.)

— Sri Lanka, — добавил Канна.
(Шри-Ланка.)

— Why don’t the others talk? — спросил я, кивнув на остальных.
(Почему остальные молчат?)

— They don’t know English, bro, — сказал Бобби.
(Они не знают английский, брат.)

Пока мы разговаривали, зашёл парень с четырьмя пачками «Доширака», но кипятка не было. Они хрустели лапшой всухомятку. Я поделился хлебом с новенькими, лапшу есть не стал.

Позже, всем захотелось пить. Высокий молодой таджик встал и постучал в дверь.

— Кто, блядь, стучит?

— Я!

— Здесь можно стучать, только если кто-то умирает!

— Мы хотим пить!

— Пей из туалета!

— Сначала сам попей, потом мы!

— Иди сюда, сука…

Его грубо вытащили. В комнате стало тихо. Кто-то прошептал про сопротивление, но тишина это проглотила. Мы все думали об одном: что дальше? Люди здесь умирают?

Стало холодно. Мы жались к батарее, по очереди. Выглядели, как птицы в курятнике. Поздно ночью, когда почти все спали, дверь снова скрипнула — таджик вернулся. Он улыбался.

— Туро заданд он ҷо?
(Тебя там били?)

— Не, дар як хонаи торик се-чор кас шиштем.
(Нет, мы просто сидели в тёмной комнате, трое-четверо.)

Понятно, приём устрашения, сигнал. Знай своё место.