Пролог: начало

Дни, которые я провёл в российской тюрьме, навсегда изменили мою жизнь. Но те дни стали итогом цепочки событий, и ни одно из них не было случайным. Каждое из них шаг за шагом подталкивало меня к краю.

Я родился и вырос в Самарканде, окончил таджикскую школу с отличием. После выпускных экзаменов и вступительных испытаний, мне удалось вступить в Институт иностранных языков на платной основе — с чем я был категорически не согласен. В те годы на бюджет попадали те, кто давал взятки, а даже абитуриенты с высокими баллами, не имевшие денег, вынужденно шли на контракт. Спустя пару лет того самого ректора взяли с поличным за взяточничество, но для меня это уже ничего не меняло.

Я уехал в Москву. После коротких подготовительных курсов, поступил в Московский государственный университет. Казалось, жизнь наконец-то начала налаживаться, но за пару месяцев до первых экзаменов на меня напали на улице скинхеды — русские националисты — по дороге домой. Просто так, без всякой причины. Я был в шоке, морально раздавлен и потерял всякое желание жить, и именно в тот момент, когда я стоял на краю отчаяния, в нашу съёмную квартиру вошла она — моя будущая жена. Она пришла с тётей. Они приехали из Ургута, наивно полагая, что Москва — безопасное место для молодой, незамужней женщины. Как же они ошибались.

Я начал её защищать — от назойливых взглядов, от пошлых предложений, от московской стаи голодных волков. Это расположило ко мне её тётю, мы подружились, вместе вернулись в Самарканд и поженились. Позже, у нас родились двое прекрасных, здоровых детей. Я думал — вот она, моя счастливая жизнь. И поначалу всё действительно так и выглядело… пока всё не рухнуло. Мы жили скромно, но были счастливы…

Москва, январь, минус тридцать. Снег по колено. Я работал велокурьером. Это была не работа — это была борьба. Борьба за копейки, за выживание. Замёрзшие руки, потрескавшиеся губы, тормоза, покрытые льдом. Иногда ехать было невозможно — приходилось тащить велосипед через сугробы.

Однажды я попробовал проехать по обледенелой дороге — и упал. Опорная нога соскользнула, и я рухнул на спину. Боль пронзила меня, как нож. Я подумал — всё, сломал позвоночник. Лежал на холодном льду и не мог дышать. Ко мне подошёл русский мужчина лет тридцати пяти и протянул руку:

— Скорая нужна? Как сам?

Я лишь кивнул, не мог ни встать, ни говорить. Рядом остановилась пожилая женщина:

— Сам виноват! Кто вообще ездит на велосипеде в такую погоду?!

Мужчина резко ответил ей:

— Осуждать всегда проще, чем помогать.

С тех пор я запомнил эти слова. Осуждать легче — помогать труднее. Так и делится мир.

За месяц до этого меня сбила машина: я переходил дорогу, ведя велосипед рядом. Таксист из Оша — азиатской внешности, молодой парень — не уступил на повороте и врезался в меня. Меня отбросило на два-три метра. Нога была разбита, мой американский велосипед Trek — помят. В машине была пассажирка — женщина, в ужасе от увиденного. Водитель вышел и сказал:

— Ака, ГАИ чақирманг. Любой ёрдам керак бўлса, телефон қилинг.
(Брат, не вызывай ГАИ. Если понадобится любая помощь — позвони, я помогу.)

Мы обменялись номерами. Я пролежал дома десять дней. Терял деньги, терял работу — и ни одного звонка от него. Когда я наконец сам позвонил и пригрозил обратиться в полицию, он перевёл мне… две тысячи рублей. Это было унизительно. Тогда я понял: братство по вере — миф, есть только личная выгода.

Но главной болью была семья. Каждый вечер — видеозвонки с женой и детьми. Я говорил на самаркандском диалекте фарси:

— Ман шумоя ёд кадам, хона мерӯм.
(Я скучаю по вам, хочу вернуться домой.)

Жена отвечала:

— Ҳоли набед, ин ҷо кор нест. Мо аз гушнагӣ мемурем.
(Пока не возвращайся, здесь нет работы. Мы умрём с голоду.)

Я спорил:

— Ту худаш кимчанд марта омада-рафтӣ: мана ёд куни пеши манба Москваба, бачоя ёд куни хонаба пеши бачоба, ман бошад панҷ сол бачоя надидам.
(Ты сама несколько раз ездила туда-сюда: скучала по мне — прилетала ко мне в Москву, скучала по детям — возвращалась к ним домой, а я вот уже пять лет не видел своих детей.)

Она молчала. Я видел, как наша семья разваливается.

Но и дома всё было ещё хуже. Несколько лет назад, мой младший брат Бехруз женился. Потом, он занял ту часть нашего семейного дома, где я жил с семьёй. Мы договорились: я отдаю ему свою долю, он даёт мне квартиру в Самарканде. Мы пожали друг другу руки. Зная характер матери и к чему всё это может привести, я попросил его не говорить ей. Он пообещал… и всё равно сказал.

С этого всё и началось. Мать стала настраивать мою жену против семьи. Однажды, брат прислал мне видео с камер наблюдения, установленных по всему дому: моя жена выходила из белой машины.

— Занатон шумонба хиёнат кайсас!
(Твоя жена тебе изменяет!)

Я обезумел: ссоры, скандалы. Позже, сын показал мне через приложение — это было такси. Тогда я понял, кто мой настоящий враг.

Потом стало ещё хуже. Брат едва не избил мою жену. Он ударил моего сына, вызвали полицию — бесполезно. Брат заявил:

— Квартира нест шумонба. Ҳамун хоначаба мишини акнун.
(Квартиры тебе не будет. Теперь, будете жить в той маленькой комнате.)

Он предложил мне поселиться в помещении, где во время строительства двухэтажного особняка в нашем общем дворе он держал стройматериалы и животных. Раньше, у ворот были две большие комнаты с баней и кухней, теперь — руины, а со стороны улицы открыли фитнес-клуб моей матери, где каждый день полные женщины подпрыгивали под громкую музыку, сотрясая даже соседнюю — ту самую — комнату.

Хуже всего оказалось то, что в течение нескольких лет брат и мать тайно записывали мои разговоры, чтобы выставить меня негодяем перед семьёй, соседями и властями — действуя через личного адвоката. Они хотели оформить опеку над моим отцом с болезнью Альцгеймера, чтобы контролировать дом, выдавить меня.

Жена рыдала в трубку:

— Ман намерӯм. Агар равам, ҳама чиза аз даст митием. Бачома ҳаққаша намитиям.
(Я не уеду. Если уеду — мы всё потеряем. Я не отдам права своих детей.)

Я дважды покупал ей билет в Москву, хотел защитить её — она оба раза отказалась. Деньги были выброшены на ветер. Я держался из последних сил.

С арендой жилья тоже было непросто. Наконец, перед отъездом в Самарканд, Бехруз познакомил меня с хозяином квартиры — Магомедом из Дагестана, и сказал:

— Акнун вайба прямой худатон пулаша митиед.
(Теперь будете платить ему напрямую.)

Оказалось, что он задолжал за два месяца аренды. Магомед потребовал долг с меня. Я заплатил за один месяц — оставался ещё один и плюс текущая аренда. К пятому апреля я должен был найти деньги.

Вскоре всплыла ещё одна правда: когда Бехруз купил себе роскошную квартиру в элитном доме и переехал туда с женой и тремя детьми, съёмную квартиру он оставил в полном разгроме. Его дети были настолько избалованы, что содрали все обои и сломали мебель. Когда Магомед приехал из Дагестана проверить квартиру, он пришёл в ужас.

— Это что за свинарник?! — спросил он — Ты или делаешь ремонт, или съезжай.

Я стоял, опустив глаза, мне нечего было сказать. Это было дно — и на этом дне я оказался один.

Так я и жил: избитый, преданный, утопающий в долгах и с растрескавшимися руками на московских улицах. Семьёй, разрушенной интригами, долгами по аренде, семейными подставами. Раздавленный и униженный, я шёл вперёд — пока в один день всё не изменилось. Тот день, который стал началом моих пятидесяти трёх дней ада.

*Некоторые имена изменены в целях сохранения конфиденциальности.